В этом месте Сарл, довольно сносно говоривший по-русски, сопровождавший свою речь энергичными жестами и неуловимой, почти калейдоскопической мимикой, внезапно остановился, дернул щекой, и прежняя самолюбивая складка только еще опасней и тверже - обозначилась в углах его губ.

- Ну; ладно, - со вздохом продолжал он. - Я приходи в Шимынь, смотри там красный. Тебе Гладких помнишь?

- Он там? - с живостью спросил Мартемьянов.

- Ай-э, какой смелый люди! Его меня разведка посылай, я ходи... Потом много-много партизанка ходи, пушка стреляй, белый - на парохода: домой подался. Сейчас, однако, печка сиди, лапти суши, - пошутил Сарл. - Маленько я задержись, ну, ничего: праздник попадем... Ай-э, ходи нам праздник, Филипп! Я буду радый, Янсели, жена моя, радый, сынка мой радый. Масенда радый - все радый буду...

- Масенда!.. - воскликнул Мартемьянов. - Как он, все не стареет?..

- У-у!.. Масенда - все равно кедр: долго-долго живи. Сейчас, однако, охота пошел...

- Ну, вот что, - решительно сказал Мартемьянов, - стоять тут нам некогда, всего не переговоришь. Ежели управимся, придем к вам на праздник. А ежели в крайности не управимся, зайдем все равно насчет съезда. Жди. А пока... - И Мартемьянов широким радушным жестом протянул ему свою круглую ладонь.

Сарл схватил ее обеими руками и крепко, несколько церемонно потряс ее. Потом, улыбнувшись и весело подмигнув Сереже, он быстрым сильным движением, неожиданным в его маленьком гибком теле, подхватил свою кладь и крякнул.

- Прощай, старшинка! - крикнул он, обернувшись. - Я тебя ожидай в Инзалаза-гбу... - И скрылся за поворотом.