Последняя телеграмма возлагала личную ответственность на Крынкина за задержку в переброске отрядов и грозила ему революционным трибуналом.

- Почему ж ты не перебрасываешь? - густо багровея, спросил Мартемьянов.

- Как же не перебрасываю? Все силы мобилизовал. Да какие у нас силы? Работаю один, ничего не налажено. Бенёвские, например, отказались идти: "А ежели, говорят, японцы у нас десант высадят?" Тетюхинцев тоже сразу нельзя было послать: у меня на них одна опора была. Теперь вот сколотили кое-что, тетюхинцев посылаю. Через недельку пошлю еще человек триста...

- Знаешь, дорогой мой, - сдерживая себя, заговорил Мартемьянов, - в таком деле нужно быстрей оборачиваться... Как так - "отказались"? Не мыслю я, чтоб люди так-таки и отказались! А вы бы пояснили им, что ежели, мол, други мои, Сучан разгромят, вам тоже против японца не устоять...

- Да разве мы не говорили? - оправдываясь, пробасил Крынкин. - Думаешь, мы ничего не делали? Помаленьку выпрямляемся. Задержка, правда, была, да ведь я один работаю... А тут еще всякие гражданские дела навалились. Мужики идут за тем, за другим, ведь не откажешь?

- Мужикам отказывать нельзя, на мужике стоим, - важно сказал Мартемьянов, - а на людей недостачу грех тебе жаловаться, право, грех... Да ежели б я такие телеграммы получил, я б в лепешку разбился, а выслал отряды!.. Тетюхинцы когда выступают - утром? Командир у них Гладких, кажись?

- Гладких... Да, вот еще что: можно ведь Суркова к прямому проводу вызвать, тут ведь прямой провод... Синельников! - позвал Крынкин, обернувшись к двери. - Как же, докричишься тут!.. - Он виновато улыбнулся и полез из-за стола.

У него был большой живот, поддерживаемый ремнем с бляхой, на ногах домашние туфли, широкие полотняные штаны, - он чем-то напоминал учителя начальной школы. Сережа подобрел к нему.

- Часам к восьми вызовем, - говорил Крынкин, - а вы пока отдохните. Я, кстати, и сам еще не обедал...