Он открыл дверь и басисто закричал:

- Синельников! Да тише вы там!.. Синельников, распорядись, чтобы вызвали по прямому... Кто требует? А, черт бы их взял! Ну, я сейчас. - Он вышел, хлопнув дверью.

Мартемьянов вздохнул и опустился в кресло.

- Работничек, нечего сказать... Садись, - сказал он Сереже и, вытащив платок, стал обтирать им свою круглую, с шишковатым затылком голову. - Мы с тобой к Гладкому пойдем. Он, брат, нас лучше накормит...

- А как же теперь к удэгейцам?

- Там поглядим... Что вот Сурков скажет...

- Прямо отбою нет... - сказал Крынкин, задыхаясь, шумно входя в комнату, - баба его бузуем назвала, так он к начальнику штаба... Ну я распорядился, часам к восьми вызовут, вы пока...

- Нет, мы до Гладкова подадимся, - сказал Мартемьянов, вставая. - Это мой друг старый... Они где стоят-то?

В это мгновение снова открылась дверь, и в комнату сунулся полный, круглолицый мальчишка лет двенадцати, босой, в коротких, выше колен, штанишках - такой нежный и рыжий, что даже белые пухлые лицо и руки его были все в веснушках.

- Папа! - сказал он очень противным голосом. - Мама велела передать, что она не может сто раз на день обед разогревать и чтобы ты немедленно шел обедать...

Заметив Сережу, он с балованным любопытством, несколько даже нагловато, уставился на него своими понимающими, выпуклыми, как у отца, глазами. В них было примерно следующее выражение: "А, у тебя ружье? А ведь ты тоже еще мальчик?.. Да ты брось представляться, ведь я понимаю все, что ты о себе думаешь и кем хочешь казаться, я мог бы рассказать о тебе немало стыдного..."

- Иду, иду, - сказал Крынкин, ужасно покраснев. - Сколько раз тебе говорено, чтобы ты не ходил босиком, когда туманно... Ступай, ступай!.. У меня ведь семья тут, - виновато сказал он. - Сколько я намаялся из-за них, когда в сопках был!

- Да, с ребятами теперь тяжело, - неопределенно сказал Мартемьянов.